Previous Entry Share Next Entry
Томас Манн. Волшебная гора
Солнечно
dzeso
Прочтя, наверно впервые осознал, что такое великий роман. Сейчас, правда, все что ни попадя называют великим, и даже если прибить себе гвоздем гениталии к асфальту, или групповуху под камеры устроить в музее, то весьма вероятно и это нарекут “великим”. Слова стремительно теряют значения, а поэты… Нет, не так как раньше:

"Когда потеряют значенье слова и предметы,
На землю, для их обновленья приходят поэты
."
Поэты. Новелла Матвеева


Поэты-то, как раз наоборот, теперь в первых рядах уничтожителей смыслов. И вот среди этого “Волшебная гора”, даже безотносительно содержания, как глоток чистого воздуха. Читаешь и наслаждаешься языком и осмысленностью слов. Ну а великость романа в том, что написан он не для рассказа какой-то, пусть и очень интересной или поучительной истории, а для того, чтоб сказать что-то важное. Но не просто важное, а настолько важное, что прочтя это вы поменяетесь навсегда. И не в смысле лучше-хуже, а окажется перейден некий внутренний Рубикон, после которого продолжать “как было” уже станет невозможным. Это как у Высоцкого:
“Почему все не так?
Вроде все как всегда:
То же небо - опять голубое,
Тот же лес,тот же воздух и та же вода,
Только он не вернулся из боя.”


Владимир Высоцкий - Он не вернулся из боя

Другое дело, что подобный роман еще надо уметь прочесть. Например, когда скачивал “Волшебную гору”, то первым же читательским отзывом на нее было: “Оценить смогла лишь масштаб написанного. Заодно осознала собственную ущербность. Но до чего же скучно, увы! ((“. Поэтому, уже имея роман, еще пару недель собирался с духом перед тем как начать, но начав, быстро понял, что не могу остановиться. Сначала это был чудесный живой язык, который просто звучал как музыка, потом сквозь музыку стали проступать образы и я заметил, что в тесте совсем нет “пустого”. В наши дни так привыкаешь “отжимать” прочитанное в поисках смысла, что отсутствие “воды” в тексте даже вызывает беспокойство. И ладно, если б это были аналитические тексты, но тут же описание Альп, портреты людей, размышления…
Я бывал в австрийских Альпах. Поднимался на поезде в гору, выходил на конечной станции. И теперь в голове уж не разделить картинки из романа с виденным лично.
Но вернемся к тексту, проходит еще какое-то время, и “язык” перестаешь ощущать, а начинаешь воспринимать прочитанное сразу образами. Затем роман превращается в зеркало, и ты сначала с любопытством разглядываешь свое отражение, но вскорости, словно в страшном сне, понимаешь, что хочешь отвернуться, но не можешь. И наконец, перестаешь видеть себя, а начинаешь видеть какие-то другие картины. И непонятно, то ли будущее это, то ли прошлое, то ли что-то совсем “иное”. Но снова, как во сне, ты понимаешь, что не можешь показанное понять, но что увиденное очень важно и надо как можно больше запомнить. А потом роман показывает тебе, как главный герой смотрится в это же зеркало и тоже видит картины, и начинаешь путаться где он, а где ты. Но все оканчивается, и… Ты вдруг тоже слышишь “раскаты грома” (дочитывал роман как раз во время бегства Стрелкова, сбития боинга, введения санкций, после марш-броска с форсированием рек вброд, в какой-то запредельной усталости и опустошенности).
Перевернув последнюю страницу, сразу же захотелось начать сначала, но что-то подсказало взять паузу. Теперь вот жду, когда внутренний голос скажет, что можно. Удивительное ощущение. И наверно, как и с “Мартином Иденом” Джека Лондона, можно было бы сделать историю “про себя” из цитат. Ведь местами совпадения такие, что холодные мурашки. Но я все же не настолько “порядочный человек”, чтоб “говорить о себе” бесконечно.
Поэтому опять вернемся к роману, после которого поначалу книги кажутся какими-то “мелкими” что ли. Это словно если из Челябинска прилететь в Черногорию. Ведь красиво же, и море и горы, а глаз все время упирается в отсутствие горизонта.
Даже в море даль кажется задником театральной декорации.
В общем масштаб не тот, пространства все время не хватает. Со временем острота этого ощущения конечно проходит, но желание опять увидеть “простор мысли” остается.
Советовать? Мне кажется стоит попробовать прочесть страниц 50, и если не захватило, то отложить. Ведь если получается отложить, то значит вам оно пока не надо, и “Волшебная гора” пока не готова вам открыть свое содержание. И в чем-то может оно и к лучшему, всему свое время.
Ну а чтоб стало понятно, что роман не про какое-то “тогда”, и что даже не столько “про сейчас”, сколько о “грядущем”, приведу несколько небольших цитат:


  • «Больше того: Гансу Касторпу казалось, что не только он сам дошел до мертвой точки, но и весь мир в целом постигла та же судьба, вернее в этом случае слишком трудно отделить частное от общего. После того как в его отношениях с некоей индивидуальностью наступил столь эксцентричный конец, после многообразных волнений, которые вызвал в санатории этот конец, и с тех пор как Клавдия Шоша недавно выбыла из общины живущих здесь наверху и состоялось прощание с оставшимся в живых названым братом ее повелителя, омраченное трагизмом великого отречения, но проникнутое духом бережной почтительности к памяти покойного, – после всех этих перипетий молодому человеку начало казаться, будто и в жизни и с людьми творится что-то неладное; будто все пошло теперь особенно скверно, идет все хуже, а потому на душе все тревожнее; будто власть забрал какой-то демон, злой и глупый, он уже давно начал оказывать влияние на людей, но сейчас обнаружил свою необузданную власть столь открыто, что это рождало невольный таинственный страх и наводило на мысль о бегстве; имя этому демону было тупоумие.».


  • «Так шел годик за годиком, и в санатории «Берггоф» повеяло неким душком, о происхождении которого от демона, чье зловещее имя мы уже называли, Ганс Касторп догадывался. С безответственным любопытством путешествующего в целях самообразования, он этого демона изучил и даже открыл в себе неблаговидные возможности некоторого соучастия в служении ему, ибо все его ближние теперь ему служили. Стать рабом тех настроений, которые распространялись все шире – хотя их зачатки, так же как и зачатки прежних, всегда существовали то там, то здесь, – он, по своей природе, был неспособен; однако с испугом замечал, что стоит ему немного распуститься, как в его словах, мимике и поведении сказывается та же инфекция, которой не избежал никто из окружающих. В чем же дело? Что носилось в воздухе? Жажда раздоров, придирчивость и раздражительность, возмутительная нетерпимость. Какая-то общая склонность к ядовитым пререканиям, к вспышкам ярости, даже дракам. Ожесточенные споры, крикливые перебранки вспыхивали каждый день между отдельными людьми и целыми группами, причем характерно было то, что состояние людей, поддавшихся этим приступам, отнюдь не отталкивало лиц, явно незаинтересованных, они не только не выступали в роли посредников, а с азартом вмешивались в перепалку, и их души заражались тем же угаром. Они бледнели и вздрагивали. Они таращили сверкающие глаза, их рты судорожно кривились. Иные завидовали тем, кто активно отстаивал свое право на крик и свои основания для ссор, их терзала жажда подражать крикунам, она мучила их души и тела, и тот, кто не имел сил бежать в одиночество, неминуемо втягивался в этот водоворот. Эти вздорные конфликты, взаимные обвинения, свары, разгоравшиеся в присутствии начальства, которое старалось всех утихомирить, но с пугающей легкостью само переходило к рычанию и грубостям, – эти инциденты все учащались в санатории «Берггоф», и тот, кто покидал его на некоторое время в сравнительно здоровом душевном состоянии, не знал, в каком он вернется.».


  • «И вот он лежал опять на своем балконе, и снова, в разгаре лета, как и тогда, когда он приехал, смыкался год. Тут грянул… Но стыд и тревога удерживают нас от многословных описаний того, что грянуло и произошло. Здесь уж недопустимо никакое хвастовство, никакие охотничьи рассказы! Сообщим, сдерживая голос, что грянул тот гром, который мы все предчувствовали, что раздалась оглушительная детонация давно накоплявшегося губительного тупоумия и вражды – исторический удар грома, который, если говорить об этом с весьма умеренным уважением, потряс земные основы; а для нас этот удар грома взорвал Волшебную гору и весьма грубо выбросил нашего сонливца за ворота «Берггофа». Ошеломленный сидит он на траве и протирает себе глаза, ибо, несмотря на все увещания, не удосужился вовремя почитать газеты.».


  • «Где мы? Что это? Куда забросило нас сновиденье? Сумерки, дождь и грязь, багровое зарево на хмуром небе, а небо беспрерывно грохочет тяжким громом, им наполнен сырой воздух, разрываемый ноющим свистом, яростным, дьявольски нарастающим воем, который, взметнув осколки, брызги, треск и пламя, завершается стонами, воплями, оглушительным звоном труб и барабанным боем, подгоняющим людей вперед все быстрее, быстрее… Вон лес, из него льются бесцветные толпы солдат, они бегут, падают, прыгают. Вот цепь холмов на фоне далекого пожарища, его багрянец порой словно сгущается, и из него взлетает пламя. Вокруг нас волнистая пашня, изрытая, истерзанная. По краю леса тянется грязное, покрытое ветками шоссе; от него, изгибаясь дугой, ведет к холмам непроходимый проселок, весь в кочках и рытвинах. В лесу – голые, без ветвей обрубки деревьев!.. Вот дорожный указатель, но бесполезно обращаться к нему, густой сумрак не дал бы нам прочесть надпись на доске, если бы даже она не была выщерблена снарядом. Восток или Запад? Это равнина, это война. А мы, испуганные призрачные тени на дороге, постыдно ищущие призрачной безопасности и отнюдь не склонные к хвастовству и охотничьим рассказам, но приведенные сюда духом нашего повествования, чтобы среди серых, бегущих, падающих и подгоняемых вперед барабаном солдат, которые высыпают из леса, отыскать нашего спутника стольких лет, нашего добродушного грешника, чей голос мы так часто слышали, и еще раз заглянуть в его бесхитростное лицо, перед тем как окончательно потерять его из виду. Солдат этих доставили сюда, чтобы оказать решительное влияние на исход сражения, продолжавшегося уже целый день и имевшего целью снова овладеть позицией на холмах и расположенными позади них пылающими деревнями, которые два дня назад были захвачены противником. Это полк, состоящий из добровольцев, все молодежь, в большинстве – студенты, они на фронте недавно. Их подняли по тревоге среди ночи, везли до утра поездом, потом они шли полдня пешком под дождем, по ужасным дорогам, – и даже не по дорогам, которые были забиты, а шагать пришлось по болотам и пашням, семь часов подряд, в намокших шинелях, в полном снаряжении, это была отнюдь не увеселительная прогулка; чтобы не потерять сапоги, приходилось чуть не на каждом шагу наклоняться и, засунув палец в ушко, вытаскивать ногу из жидкой грязи. Поэтому им понадобился целый час, чтобы пересечь небольшую луговину. И вот они здесь, их молодость все преодолела, их взволнованные и уже измученные тела, чье напряжение поддерживается глубочайшими резервами жизненных сил, не жаждут отнятого у них сна и не требуют пищи. Их мокрые, забрызганные грязью, обрамленные ремешками лица под обтянутыми серыми, сдвинутыми назад шлемами горят. Они горят от усталости и от потерь, понесенных ими при прохождении через болотистый лес. Ибо враг, узнав о их приближении, с помощью шрапнелей и крупнокалиберных гранат открыл перед ними заградительный огонь; он еще в лесу обрушился на их группы, выбивая людей из строя, и с ревом, брызгами и пламенем хлещет теперь по широкому перелогу. Они должны пройти перелог, эти три тысячи лихорадочно возбужденных мальчиков, они в качестве пополнения должны решить исход атаки на окопы, вырытые перед холмами и позади них, атаки на горящие деревни и продвинуться до определенного пункта, обозначенного в приказе, который лежит в кармане у командира. Их три тысячи, чтобы могло остаться хоть две, когда они дойдут до холмов и деревень; в этом – смысл их численности. Они – единое тело, рассчитанное на то, чтобы даже при больших потерях оно еще было в силах действовать и побеждать, все еще приветствовать победу тысячеголосым «ура», невзирая на то, что многие отстали, выбыли из строя. Не один выбыл еще во время форсированного марша, для которого они оказались слишком молодыми и хрупкими. Побледнеет, покачнется такой юноша, с ожесточением потребует от себя мужества и все-таки в конце концов отстанет. Плетется некоторое время подле маршевой колонны, рота за ротой обгоняет его, и вот он уже свалился где попало. Начался расщепленный лес. Но из него выходит еще много солдат; три тысячи могут выдержать сильное кровопусканье, они и тогда еще – кишащая людьми воинская часть. Вот они уже наводняют исхлестанную непрерывными дождями местность, шоссе, проселок, поля с непролазной грязищей. Мы, зрячие тени, скоро оказываемся посреди них. На опушке они заученными точными движениями примыкают штык, далеким громом гремит барабанная дробь, и они бросаются вперед, кричат срывающимися голосами, с трудом, как в кошмаре, передвигая ноги, ибо комья земли прилипают свинцовой тяжестью к их неуклюжим сапогам. Они бросаются наземь, когда на них с воем летит снаряд, снова вскакивают и спешат дальше с по-юношески срывающимися криками, радуясь, что в них не попало. Но потом снаряд попадает, и они валятся, взмахивая руками, раненные в лоб, в сердце, в живот. И вот они уже лежат, уткнувшись лицом в грязь, они неподвижны. Лежат, горбатясь ранцами, зарывшись затылком в землю, и судорожно цепляются руками за воздух. А лес высылает новых, и те тоже бросаются наземь, и вскакивают, и с криком или молча, спотыкаясь, спешат вперед между выбывшими из строя.».


  • «Прощай, Ганс Касторп, простодушное, но трудное дитя нашей жизни! Повесть о тебе окончена. Мы досказали ее; время в ней и не летело и не тянулось, ибо это была повесть герметическая. Мы рассказали ее ради нее самой, не ради тебя, ибо ты был простецом. Но в конце концов это все же повесть о тебе; и так как рассказанное в ней приключилось именно с тобой, вероятно в тебе все же было что-то, и мы не отрицаем той педагогической привязанности к тебе, которая в нас возникла по мере того как развивалось повествование и которая могла бы заставить нас слегка коснуться уголка глаза, при мысли о том, что в дальнейшем мы тебя больше не увидим и не услышим. Счастливого пути – останешься ли ты жив, или нет! Надежды на жизнь у тебя небольшие: злая свистопляска, в которую ты вовлечен, продлится еще не один грешный годик, и мы не можем биться об заклад, что ты уцелеешь. Говоря по правде, мы с некоторой беззаботностью оставляем этот вопрос открытым. Приключения твоей плоти и духа, углубившие твою простоту, дали тебе возможность пережить в духе то, что тебе едва ли придется пережить в теле. Бывали минуты, когда из смерти и телесного распутства перед тобою, как «правителем», полная предчувствий будущего, возникала греза любви. А из этого всемирного пира смерти, из грозного пожарища войны, родится ли из них когда-нибудь любовь?».


Ну как, ничего не напоминает? Газеты давно читали?

PS Ну и последнее, в первой половине 20-го века “Волшебная гора” была настолько культовой книгой для западной интеллектуальной молодежи, что даже попала в аниме фильм Хаяо Миядзаки “Ветер крепчает”, посвященный “запрещенному” в Японии предвоенному периоду.
Главный герой читает “Волшебную гору”
Причем не только как один из знакомых “элементов” той эпохи:
“Волшебная гора” в “музее” подлинных вещей эпохи «Демократии Тайсё» попавших в фильм
Но даже более того, главный герой романа, Ганс Касторп, становится одним из персонажей фильма:
Выходит он выжил в Первой мировой, возможно приобрел левые взгляды, не принял нацизма и вынужден был уехать из предвоенной Германии. Такое вот неожиданное продолжение.

promo dzeso september 6, 15:11 Leave a comment
Buy for 100 tokens
Фотография с фестиваля аргентинского танго "Ночи Милонгеро 2016". Москва. (Samsung nx300 + Samsung 45mm f/1.8 NX) В который раз, разговаривая со знакомыми о танго, спотыкаюсь о странные мужские стереотипы типа: "танцы не мужское занятие", "для танго нужны…

  • 1
Поставил себе заметку прочесть "Волшебную гору" еще после вашей развернутой публикации о аниме "Ветер крепчает". А тут второй пост на ту же тему.
Двойная галочка))

Читаю "Волшебную гору". Считаю, что список ваших цитат просто обязан пополниться отрывком о времени- рассуждение о том, что время скоротечно в обыденности несмотря на кажущуюся затянутость и удлиняется моментами свершения поступков, несмотря на их мимолетность, как громом ударило.

С предвкушением жду каждой новой главы, но первая четверть точно вся посвящена течению времени.

Интересная подборка материалов по Манну в ЖЖ http://9-terik.livejournal.com

о гениальности

Вспомнился отрывок из романа Мюзиля "Человек без свойств":

"Весьма важно, что Ульрих был вправе сказать себе, что в своей науке он сделал немало. Его работы принесли ему, правда, и признание. Требовать восторгов было бы чересчур, ибо даже в империи истины восторг испытывают только перед пожилыми учеными, от которых зависит, получишь ли ты доцентуру или профессуру. Если говорить точно, он остался тем, кого называют надеждой, а надеждами в республике умов называют республиканцев, это .те люди, которые воображают, что всю свою силу можно посвятить делу, вместо того чтобы расходовать изрядную ее часть на внешнее продвижение; они забывают, что продуктивность одиночки невелика, а продвижение – это всеобщее желание, и пренебрегают социальным долгом карьеризма, обязывающим начинать как карьерист, чтобы в годы успеха стать подпоркой и ступенькой, с помощью которой выбьется в люди кто-то другой.

И вот однажды Ульрих перестал хотеть быть надеждой. Тогда уже наступило время, когда начали говорить о гениях футбольного поля или площадки для бокса, но на минимум десять гениальных изобретателей, теноров или писателей в газетных отчетах приходилось еще никак ни больше, чем один гениальный центр защиты или один великий тактик теннисного спорта. Новый дух чувствовал себя еще не совсем уверенно. Но как раз тогда Ульрих вдруг где-то вычитал – и как бы до поры повеяло зрелостью лета – выражение «гениальная скаковая лошадь». Оно встретилось в репортаже об одном сенсационном успехе на ипподроме, и автор, может быть, совершенно не сознавал всего величия мысли, подброшенной духом коллективизма его перу. Ульрих же вдруг понял, в какой неизбежной связи находится вся его карьера с этим гением скаковых лошадей. Ведь лошадь была искони священным животным кавалерии, и в своей казарменной юности Ульрих только и слышал о лошадях да о женщинах, и от этого-то он и удрал, чтобы стать выдающимся человеком, и вот, когда он после разнообразных усилий мог бы уж, пожалуй, почувствовать близость вершины своих устремлений, его оттуда приветствовала опередившая его лошадь."

  • 1
?

Log in

No account? Create an account